Поделиться:
19 мая 2017 18:00

Крушение монархии в России 2–3 (15–16) марта 1917 года (часть IX)

К 100-летию Февральской революции* (продолжение; начало см. IIIIIIIVVVIVII и VIII).
 
Утром в четверг, 15(2 ст. ст.) марта 1917 года в «Известиях Петроградского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов» увидел свет знаменитый «приказ № 1», адресованный столичному гарнизону, солдатам гвардии, армии, артиллерии и матросам Флота.
 
 
Петроградским рабочим «приказ» объявлялся для сведения. Вопрос о власти и организации управления Российским государством еще не решился, но это не помешало социалистам начать разрушение армии — или не препятствовать инициативе представителей «солдатских масс». Председатель Петросовета Николай Чхеидзе позднее оправдывался: «Движение [с «приказом». — К. А.] пошло через наши головы». Солдаты Петроградского гарнизона с подозрением относились к деятельности Временного комитета Государственной Думы (ВКГД), полагая, что думцы ведут себя угрожающе «по отношению к революционному войску», а также выступали против «власти реакционных офицеров». В свою очередь некоторые члены Петроградского Совета видели опасность в существовании сплоченной армии. Таким образом, в её разрушении оказались заинтересованы разные силы, но, в первую очередь, многочисленные и безымянные участники солдатского бунта, боявшиеся ответственности за содеянное в революционные дни.
 
Документ предписывал приступить к организации выборных комитетов из нижних чинов в частях, подразделениях, службах и на кораблях. Отныне в случае «политических выступлений» части подчинялись не своим офицерам, а Совету и комитетам, получившим право распоряжаться оружием и контролировать его использование. Отменялось титулование офицеров. Радиостанция в Царском Селе передала текст в эфир. С распространения «приказа № 1» началось разрушение основ воинской дисциплины. 
 
Позднее социалист Иосиф Гольденберг — член Исполкома Петроградского Совета — в ответ на критические замечания французского журналиста Клода Ане по поводу пресловутого «приказа» заявил своему собеседнику: «Приказ № 1 не был ошибкой: это была необходимость… В тот день, когда мы сделали революцию, мы поняли, что если мы не разрушим старую армию, то она подавит революцию. Нам приходилось выбирать между армией и революцией. Мы не колебались: мы выбрали революцию и пустили в ход, я смею сказать, гениально необходимые средства». Через несколько месяцев солдатские комитеты стали активно использовать большевики для своей агитации и пораженческой деятельности. Историк Георгий Катков высказывал версию, в соответствии с которой текст «приказа № 1» опубликованный в «Известиях Петроградского Совета» отредактировали и дополнили большевики во главе с публицистом Владимиром Бонч-Бруевичем, так как ленинцы контролировали типографию, где печаталась газета. История с «приказом № 1» подтверждала слова председателя ВКГД Михаила Родзянко, отмечавшего постоянное давление на Комитет левых сил и революционной улицы. Очевидно, что в той сложной политической и морально-психологической ситуации наиболее острое значение приобрел вопрос не о дальнейшем царствовании императора Николая II, а об удержании армейской дисциплины, сохранении конституционной монархии и судьбе династии Романовых. 
 
В одиннадцатом часу утра 15(2) марта в Могилёве начальник Штаба Верховного Главнокомандующего генерал от инфантерии Михаил Алексеев передал для отправки главнокомандующим армиям фронтов свою знаменитую телеграмму № 1872.
 
 
На Западный фронт генералу от инфантерии Алексею Эверту её передал помощник начальника Штаба генерал от инфантерии Владислав Клембовский. С главнокомандующим армиями Юго-Западного фронта генералом от кавалерии Алексеем Брусиловым по прямому проводу Алексеев разговаривал сам в одиннадцать часов утра. Содержание разговора в более сжатом виде повторяло текст телеграммы. В начале двенадцатого часа Генерал-квартирмейстер при Штабе Верховного Главнокомандующего Генерального штаба генерал-лейтенант Александр Лукомский передал телеграмму № 1872 помощнику главнокомандующего армиями Румынского фронта генералу от кавалерии Владимиру Сахарову, а затем — на Кавказский фронт, генералу от кавалерии Великому князю Николаю Николаевичу.
 
Остается открытым вопросом о том, когда получили соответствующие сведения командующий Балтийским флотом вице-адмирал Адриан Непенин и командующий Черноморским флотом вице-адмирал Александр Колчак. Непенин прислал свой отклик вечером того же дня, когда вопрос об отречении фактически был решен, а Колчак опрос проигнорировал. На допросе 24 января 1920 года адмирал утверждал, что генералы, высказавшись за отречение Николая II от престола, сообщили об этом в Севастополь в уведомительном порядке.  
 
Вот текст телеграммы № 1872, полемика вокруг которой продолжается до сих пор: 
 
«Его Величество находится в Пскове, где изъявил свое согласие объявить манифестом идти навстречу народному желанию учредить ответственное перед палатами министерство, поручив председателю Государственной Думы образовать кабинет. По сообщении этого решения главкосевом председателю Государственной Думы, последний в разговоре по аппарату, в два с половиной часа второго сего марта, ответил, что появление такого манифеста было бы своевременно 27 февраля, в настоящее же время этот акт является запоздалым, что ныне наступила одна из страшнейших революций, сдерживать народные страсти трудно войска деморализованы. Председателю Государственной Думы, хотя пока и верят, но он опасается, что сдерживать народные страсти будет невозможно; что теперь династический вопрос поставлен ребром, и войну можно продолжать до победоносного конца лишь при исполнении предъявляемых требований относительно отречения от престола в пользу сына при регентстве Михаила Александровича. Обстановка, по-видимому, не допускает иного решения, и каждая минута дальнейших колебаний повысит только притязания, основанные на том, что существование армии и работа железных дорог находятся фактически в руках петроградского Временного Правительства. Необходимо спасти действующую армию от развала, продолжать до конца борьбу с внешним врагом, спасти независимость России, и судьбу династии нужно поставить на первом плане хотя бы ценою дорогих уступок. Если вы разделяете этот взгляд, то не благоволите ли телеграфировать весьма спешно свою верноподданническую просьбу Его Величеству через главкосева, известив наштаверха? Повторяю, что потеря каждой минуты может стать роковой для существования России, и что между высшими начальниками Действующей армии нужно установить единство мыслей и целей, и спасти армию от колебаний и возможных случаев измены долгу. Армия должна всеми силами бороться с внешним врагом, а решения относительно внутренних дел должны избавить её от искушения принять участие в перевороте, который более безболезненно совершится при решении сверху». 
 
К оценке телеграммы мы вернемся в заключительной статье цикла. 
 
Из текста документа следует: речь шла лишь о высказывании своего мнения и изъявлении «верноподданнической просьбы», чтобы ценой отречения в пользу цесаревича предупредить зло большее: кровавую гражданскую войну, крушение фронта и династии. Заключительные слова показывают: Алексеева беспокоила перспектива вовлечения Действующей армии в междоусобицу — никто не мог предвидеть как поведут себя фронтовые части при столкновении с «заразой», то есть с революционизированными войсками. 
 
Опасения нельзя считать надуманными. Например, ночью 15(2) марта в Луге солдаты местного гарнизона, имевшие всего несколько учебных пушек и пулеметы без лент, без особых усилий разоружили эшелон 68-го лейб-пехотного Бородинского полка полковника Владимира Седачёва. Несколько зачинщиков прошли в офицерский вагон и потребовали от командира полка — будущего большевистского «военспеца» — сдать оружие. Сами бородинцы снесли на платформу винтовки, затем вагон с пулеметами и гранатами отогнали на запасной путь. На этом всё и закончилось. В Луге осталась небольшая группа бородинцев для охраны полкового оружия, а обезоруженных чинов с офицерами мирно отправили в Псков. Никто не думал стрелять, сопротивляться и, говоря словами генерала Иванова, «бой разводить». 
 
Примечательно, что в телеграмме № 1872 Алексеев не приказывал, а просил главнокомандующих доложить свою точку зрения Его Величеству, поставив начальника Штаба лишь в известность. Косвенно это обстоятельство можно истолковать в пользу версии начальника снабжений армий Северного фронта генерала от инфантерии Сергея Савича, утверждавшего в эмиграции о том, что Ставка сделала запрос по Высочайшему повелению. Если сам царь решил узнать точку зрения главнокомандующих, то — логично — ответы и следовало направлять императору в Псков, а не Алексееву в Могилёв. Однако ответы для государя пришли начальнику Штаба, и ему пришлось их обобщить для передачи Николаю II. 
 
Мнение самого Алексеева в телеграмме № 1872 излагалось внятно и недвусмысленно:
 
«Обстановка, по-видимому, не допускает иного решения [курсив наш. — К. А.], и каждая минута дальнейших колебаний повысит только притязания, основанные на том, что существование армии и работа железных дорог находятся фактически в руках петроградского Временного Правительства. Необходимо спасти действующую армию от развала, продолжать до конца борьбу с внешним врагом, спасти независимость России, и судьбу династии нужно поставить на первом плане хотя бы ценою дорогих уступок».
 
«Иное решение» означало вооруженную борьбу с революцией в Петрограде, Кронштадте, Москве, Твери и других российских городах в условиях напряженной войны с внешним врагом, расстроенного транспорта и промышленности, работавшей на пределе сил. При этом императорская семья и наследник находились в Царском Селе в окружении восставших войск местного гарнизона. 
 
Летом 1918 года в частном разговоре с Великим князем Андреем Владимировичем бывший главнокомандующий армиями Северного фронта генерал от инфантерии Николай Рузский ставил Алексееву в вину согласие на «дорогие уступки», сделанные начальником Штаба вместо того, чтобы «вырвать из рук самочинного Временного правительства захваченные им железные дороги», а затем «подавить бунт толпы, и Государственной Думы». Подобные обвинения Рузский выдвинул задним числом — Алексеев, как сообщалось, был готов вести вооруженную борьбу против Петрограда ночью 13 марта (28 февраля ст. ст.), в то время как Николай II и новый главнокомандующий Петроградским военным округом генерал от артиллерии Николай Иванов отказались от ввода войск в столицу и не желали массового побоища в столице. Сам царь не хотел брать на себя ответственность за кровь и силой защищать престол, опасаясь непредсказуемых последствий гражданской войны для Действующей армии. Обвинения против Алексеева предназначались не только для самооправдания других участников событий, но и с целью скрыть пассивное поведение Николая II, не пожелавшего сопротивляться революции. Поэтому Генерального штаба полковник Борис Сергеевский, заведовывавший службой связи Ставки, признавал, в создавшейся ситуации «Алексеев ставит себе задачей воцарение Наследника Цесаревича Алексея Николаевича». Вместе с тем в телеграмме № 1872 нет никаких указаний, свидетельствующих об отказе Алексеева выполнять царские приказы и повеления. Конечный выбор — передавать престол сыну или не передавать — оставался за императором. 
 
Около двух часов пополудни 15(2) марта Саввич и генерал от инфантерии Юрий Данилов, исполнявший должность начальника штаба армий Северного фронта, обедали у Рузского. Он был под сильным впечатлением от утреннего доклада у Николая II и терзался его невысказанными подозрениями. Царь, узнав о думском требовании об отречении в пользу сына, колебался и ждал ответов Алексеева и главнокомандующих. «Мне надо подумать», — с такими словами, со слов Рузского, простился с ним император. Удивительно, что несколько томительных часов, примерно от десяти утра до двух часов дня, Николай II практически провел в одиночестве и не советовался ни с кем из членов Свиты. Данное обстоятельство, как это ни прискорбно, свидетельствует в пользу невысоких умственных и политических качеств лиц Свиты: в решающие часы своей многолетней государственной деятельности царь не нашел никого из них, к кому бы он мог обратиться.
 
 
Обед у главнокомандующего закончился. «Вижу, что государь мне не верит, — сказал Рузский сослуживцам. Сейчас после обеда поедем к нему все трое, пускай он помимо меня еще выслушает и вас». Примерно в два часа генералы приехали на псковский вокзал, царь принял их в салоне вагона-столовой императорского поезда. Участвовали в драматическом разговоре четверо… 
 

(Продолжение следует.)

Примечание:

* Даты указываются по новому стилю.

 

Помочь! – поддержите авторов МПИКЦ «Белое Дело»