Поделиться:
11 мая 2017 16:00

Крушение монархии в России 2–3 (15–16) марта 1917 года (часть VIII)

К 100-летию Февральской революции* (продолжение; начало см. IIIIIIIVVVI и VII).

Главнокомандующий армиями Северного фронта генерал от инфантерии Николай Рузский удивился и испытал беспокойство во время переговоров по прямому проводу с председателем Государственной Думы Михаилом Родзянко ночью 15(2 ст. ст.) марта. Согласие императора на конституционную реформу, данное им Рузскому с таким трудом, запоздало — и на повестку дня встал вопрос не политический, а династический.

Революция в России разрасталась. При этом ни Рузский, ни Родзянко еще не знали о «приказе № 1», рождавшемся на свет в Исполкоме Петроградского Совета. «Нашей родине грозит анархия надолго, — полагал Рузский. — Между тем, затратив столько жизней на борьбу с неприятелем, нельзя теперь останавливаться на полдороге, и необходимо довести её до конца, соответствующего нашей великой родине; надо найти средство для умиротворения страны». Родзянко ответил: «Грозное требование отречения в пользу сына, при регентстве Михаила Александровича, становится определенным требованием».

Рузский, как это не кажется парадоксальным, попытался защитить императора и доложил о его уступках, исключавших междоусобицу. На первый взгляд идея отречения выглядела чрезмерной. Ведь угроза гражданской войны миновала, Россия становилась конституционной монархией, следовательно, существовала ли нужда в смене государя на престоле?.. Генерал сообщил собеседнику о Высочайших повелениях по остановке войск, двигавшихся на Петроград, и передал текст манифеста об «ответственном министерстве» во главе с председателем Думы. Важнейшей целью Рузский считал обеспечение безопасности Действующей армии — такой же точки зрения придерживался и Николай II. «Приближается весна, и нам нужно сосредоточить все наши усилия на подготовке к активным действиям и на согласовании их с действиями наших союзников; мы обязаны думать также о них; каждый день, скажу больше, каждый час в деле водворения спокойствия крайне дорог», — передал Рузский. 
 
Но по словам Родзянко анархия в России прогрессировала. Чтобы её сдерживать пришлось назначить Временное правительство — переговоры о его составе еще в тот момент продолжались — но главное заключалось в другом: царский манифест об «ответственном министерстве» необратимо опоздал на двое суток. Николай II слишком долго пытался сохранить самодержавие. «Время упущено и возврата нет, — твердо заявил председатель Думы. — Народные страсти разгорелись в области ненависти и негодования». Вместе с тем Родзянко пообещал: «Наша славная армия не будет ни в чем нуждаться…Запасы весьма многочисленны». Общественные организации о снабжении войск заботились и обещали заботиться впредь. 
 
Рузский, очевидно, не хотел отпускать Родзянко от аппарата, и дал ему понять, что попытка заставить царя силой передать престол сыну, будет иметь самые печальные последствия: «Всякий насильственный переворот не может пройти бесследно», на что председатель Думы возразил: «Переворот может быть добровольный и вполне безболезненный для всех, и тогда все кончится в несколько дней». Таким образом, именно Родзянко, а не Рузский сформулировал идею добровольного отречения Николая II от престола в пользу цесаревича Алексея Николаевича, в качестве крайней меры способной умиротворить страсти, спасти династию и престол в России, а также предотвратить распространение анархии и крушение фронта. 
 
Рузский, получив предварительное согласие Родзянко, решил доложить содержание переговоров Николаю II и начальнику Штаба Верховного Главнокомандующего генералу от инфантерии Михаилу Алексееву. Он явно хотел переложить на них ответственность за принимаемые решения и неизбежные последствия состоявшегося разговора с председателем Временного комитета Государственной Думы (ВКГД). По собственному признанию, Рузский понимал: «Наступил весьма серьезный час его жизни, когда из Главнокомандующего фронтом, он обращался в чисто политического деятеля». Но к такому тяжелому бремени, судя по намерению доложить о переговорах с Родзянко и подстраховаться, Рузский не был готов. Он чувствовал себя чрезвычайно уставшим. Николай II ждал Рузского с докладом только в десять утра, поэтому недавно заснувшего императора, исходя из требований этикета, главкосев будить не стал. Возможно, в том заключалась ошибка, но вряд ли злой умысел, так как усталость царя за последние сутки всем бросалась в глаза. Распорядившись сообщить в Ставку последние известия, Рузский прилег отдохнуть и заснул «как убитый». Судя по времени передачи и приема телеграмм, это произошло около половины шестого утра. 
 
Версию Рузского о том, что ранним утром 15(2) марта главные участники событий — он сам, царь и больной Алексеев — испытывали крайнее утомление и заснули на короткое время, вполне можно принять. Но, на взгляд автора, речь шла не только об усталости. По личным причинам Рузский не хотел разговаривать с Алексеевым и приказал доложить о переговорах с Родзянко генералу от инфантерии Юрию Данилову, исполнявшему должность начальника штаба армий Северного фронта. В 05. 30. Данилов направил на имя Алексеева телеграмму № 1224/Б и кратко изложил «сущность разговора генерал-адъютанта Рузского с председателем Государственной Думы». С учетом вышесказанного, Рузский — до царской аудиенции и Высочайших указаний — предлагал Ставке не публиковать манифест об «ответственном министерстве». Предложение следует признать логичным: Николай II должен был узнать об изменении политической ситуации за последние часы и новых требованиях ВКГД. Телеграмму приняли в Ставке около шести утра. К сожалению, мы не знаем, когда и кто доложил её содержание Алексееву — вполне возможно, что больного начальника Штаба сразу не стали будить. Во всяком случае он познакомился с телеграммой № 1224/Б не позднее половины девятого утра. Отреагировал Алексеев на поведение Рузского резко и справедливо: в такое время думать об этикете!..    
 
В девять утра Генерал-квартирмейстер при Штабе Верховного Главнокомандующего Генерального штаба генерал-лейтенант Александр Лукомский вызвал к прямому проводу генерала Данилова и передал безотлагательную просьбу Алексеева для Рузского: необходимо немедленно разбудить Государя и доложить ему содержание ночных переговоров с Родзянко. «Переживаем слишком тяжелый момент, когда решается вопрос не одного Государя, а всего Царствующего Дома и России, — заявил Лукомский. — Генерал Алексеев убедительно просит безотлагательно это сделать, так как теперь важна каждая минута и все этикеты должны быть отброшены. Генерал Алексеев просит, по выяснении вопроса, немедленно сообщить, дабы официально и со стороны высших военных властей сделать необходимое сообщение в армии, ибо неизвестность хуже всего, и грозит тем, что начнется анархия в армии». Далее Лукомский изложил Данилову свою частную точку зрения: 
 
«Теперь прошу тебя доложить от меня генералу Рузскому, что, по моему глубокому убеждению, выбора нет и отречение должно состояться. Надо помнить, что вся Царская Семья находится в руках мятежных войск, ибо, по полученным сведениям, дворец в Царском Селе занят войсками, как об этом уже вчера сообщал вам генерал Клембовский. Если не согласится, то, вероятно, произойдут дальнейшие эксцессы, которые будут угрожать Царским Детям, а затем начнется междоусобная война и Россия погибнет под ударами Германии, и погибнет вся династия. Мне больно это говорить, но другого выхода нет». 
 
Таким образом, Лукомский стал первым представителем высшего русского генералитета, который — пусть и в доверительной форме — счел отречение государя в пользу наследника вынужденной, но неизбежной мерой в создавшейся ситуации. Произошло это лишь после девяти утра 15(2) марта: до того момента никто из генералов не высказывался за передачу престола цесаревичу Алексею Николаевичу, не говоря уже о каких-либо «заговорах». Ночью 15(2) марта даже Рузский еще питал надежды на умиротворяющее воздействие конституционной реформы и «ответственного министерства» на революционные страсти. Примечательно, что Генерал-квартирмейстер высказал Данилову исключительно личную точку зрения, не ссылаясь на авторитет Алексеева, с которым у него были неприязненные отношения. По мнению Лукомского, добровольное отречение Николая II минимизировало бы риски для России, армии и Царской Семьи, следовательно, из двух зол предстояло выбирать меньшее. 
 
Данилов уклонился от выражения прямой солидарности с мнением Лукомского. Отказался он и будить Рузского, которому через час и так надлежало докладывать царю. «Выигрыша во времени не будет никакого», — решил Данилов. Он сделал основной упор на особенности личного характера императора, традиционно стремившегося максимально оттягивать неприятные, но неизбежные решения. В качестве примера Данилов сослался на недавнюю историю с дарованием «ответственного министерства»: государь не соглашался с Рузским долго, упорно, а когда согласился — опоздание, как оказалось, было необратимым. «Несмотря на убедительность речей Николай Владимировича и прямоту его, едва ли возможно будет получить определенное решение, — полагал Данилов. — Время безнадежно будет тянуться. Вот та тяжелая картина и та драма, которая происходит здесь <…> От доклада генерала Рузского я не жду определенных решений». Всё же Лукомский выразил надежду в благополучный исход уговоров главкосева: «В его руках теперь судьба России и Царской Семьи». 
 
Высочайший доклад Рузского состоялся не позднее десяти утра, а возможно и ранее того часа, так как главкосев поднялся вскоре после переговоров Данилова и Лукомского. Позднее, скорее всего ночью следующих суток, Николай II оставил об этом в дневнике такую запись: 
 
«Утром пришел Рузский и прочел свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, т.[ак] к.[ак] с ним борется соц.[иал]-дем.[ократическая] партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение. Рузский передал этот разговор в Ставку, а Алексеев всем главнокомандующим». 
 
Других подробностей о докладе Рузского царю мы не знаем. 
 
К сожалению, до сих пор остается неизвестным ответ на вопрос о том, повелевал ли император опрашивать главнокомандующих армиями других фронтов по вопросу о целесообразности своего отречения в пользу цесаревича Алексея Николаевича?.. 
Запись в царском дневнике допускает двоякое толкование. 
 
По категорическому свидетельству участника событий, главного начальника снабжений армий Северного фронта генерала от инфантерии Сергея Саввича, государь «приказал запросить мнение главнокомандующих Русской Армии, что сейчас же было передано для исполнения в Ставку генералу Алексееву». Однако Генерального штаба полковник Борис Сергеевский, заведовывавший службой связи Ставки, вспоминал о высказывании Алексеева, которое косвенно позволяет поставить под сомнение утверждение Саввича. Примерно месяц спустя, Алексеев в частном разговоре с группой чинов Штаба Верховного Главнокомандующего заявил, что Рузский его обманул «в ночь на 2 марта». 
Но в чем мог заключаться обман со стороны Рузского?.. 
Только в том, что Алексеев опросил главнокомандующих, считая, что делает это с ведома Николая II, в то время как в действительности царь такого повеления через Рузского не давал. Данилов, конечно, доложил Рузскому содержание своего разговора с Лукомским — и мысль о том, что теперь в его руках «судьба России и Царской Семьи», могла вполне преисполнить Рузского впечатлением о своем горделивом значении в истории.  
 
 

(Продолжение следует.)

Примечание:

* Даты указываются по новому стилю.

 

Помочь! – поддержите авторов МПИКЦ «Белое Дело»