Поделиться:
7 апреля 2017 09:00

Крушение монархии в России 2–3 (15–16) марта 1917 года (часть IV)

«События в Петрограде, сделавшие революционеров временно хозяевами положения, конечно, известны нашему противнику, быть может, принявшему довольно деятельное участие в подготовке мятежа. Надо допускать, что противник попытается использовать наши внутренние затруднения и проявить активную деятельность на фронте в предположении, что события в Петрограде отразятся на настроении и боевой готовности наших войск. Необходимо иметь это ввиду и ожидать в полной готовности возможные частные атаки противника» - писал Начальник Штаба Верховного Главнокомандующего М.В. Алексеев в своей телеграмме № 1815.  К 100-летию Февральской революции* (продолжение; начало см. III и III).
 
 
Днем 13 марта — примерно в то же самое время, когда начальник Штаба Верховного Главнокомандующего генерал от инфантерии Михаил Алексеев направил главнокомандующим армиями Северного, Западного и Юго-Западного фронтов телеграмму № 1813 с изложением событий, произошедших в Петрограде и в Ставке с 10-го и до рассвета 13 марта — в Петрограде думец и комиссар Временного комитета Государственной Думы (ВКГД) Александр Бубликов, занявший с солдатским взводом Министерство путей сообщения, разослал по железнодорожным станциям обращение, подписанное им и председателем Государственной Думы Михаилом Родзянко. Телеграмма гласила:
 
«Железнодорожники! Старая власть, создавшая разруху во всех областях государственной жизни, оказалась бессильной. Комитет Государственной Думы, взяв в свои руки оборудование новой власти, обращается к вам от имени отечества: от вас теперь зависит спасение родины. Движение поездов должно поддерживаться непрерывно и с удвоенной энергией. Страна ждет от вас больше чем исполнения долга — она ждет подвига. Слабость и недостаточность техники на русской сети должны быть покрыты вашей беззаветной энергией, любовью к родине и сознанием своей роли транспорта для войны и благоустройства тыла». 
 
В Петрограде как будто происходила революция… 
Но первое «революционное воззвание» выглядело весьма умеренно. 
Родзянко и Бубликов не сообщали России о свержении самодержавия.
Не называли себя революционерами. 
Никого не объявляли врагом Государственной Думы. 
В лаконичной телеграмме не было ни слова о Петроградском Совете, претендовавшего на роль руководителя «народных масс».  
Отрицательная характеристика старой власти заключалась в признании всего лишь её очевидного бессилия и неспособности решать насущные вопросы, в первую очередь, в области продовольственного снабжения столицы. Совет министров князя Николая Голицына фактически сам сложил с себя полномочия, да еще и обратился перед этим к императору с призывом наделить Государственную Думу правом формировать правительство. Николай II — равно как и престол или институт монархии — не упоминались в каком-либо негативном ключе. Политическое положение царя не ставилось под сомнение. Под абстрактным словосочетанием «старая власть» вполне могло подразумеваться правительство Голицына, чьи пассивность и бессилие зимой 1917 года отмечали и осуждали многие современники, включая верноподданных монархистов. 
Кроме того, Родзянко и Бубликов умело создали у читателей нужное им впечатление. Из обращения следовало, что в результате несостоятельности голицынского правительства возник вакуум власти и Дума — легитимный и авторитетный государственный орган — вполне естественно заполнила его в силу чрезвычайных обстоятельств путем создания специального Комитета. Руководящая роль Думы придавала всем событиям несколько другой смысл и как будто снижала вероятность междоусобицы. Наконец, бубликовская телеграмма подчеркивала патриотизм её составителей, призывавших путейцев не бастовать на руку неприятелю, а «с удвоенной энергией» поддерживать перевозки и бесперебойную работу железных дорог в условиях военного времени. 
В ответ в Петроград с мест полетели телеграммы с выражением поддержки и доверия Государственной Думе — путейцы обещали обеспечить нормальное железнодорожное сообщение. Действительно, на следующие сутки Родзянко в телеграмме № 113 сообщил главнокомандующему армиям Северного фронта генералу от инфантерии Николаю Рузскому:
 
«Сообщение по железным дорогам поддерживается тщательно и непрерывно».
 
Думец Степан Востротин — известный сибирский общественный деятель и полярник-путешественник — прибыл в качестве комиссара ВКГД в министерство земледелия и признал состояние хлебного снабжения трагическим. По свидетельству комиссара, в министерской канцелярии скопились «сотни телеграмм с требованием о немедленной подачи хлеба» не только в разные районы Петрограда, но и в войска Северного фронта. Для удовлетворения неотложных нужд армии были назначены несколько специальных поездов — скорее всего, в связи с их отправкой и телеграфировал Родзянко Рузскому.    
Днем 13 марта царские поезда проследовали через Вязьму и Ржев. По сообщению историографа генерал-майора Дмитрия Дубенского, после 16 часов в поездах узнали о создании в Петрограде «временного правительства» [правильно: ВКГД. — К. А.] и рассылке Бубликовым знаменитой телеграммы к железнодорожникам. Монархист Дубенский не запомнил никакой её антимонархической направленности, а лишь отметил, что комиссар «просил всех служащих на железной дороге “во имя добытой свободы” оставаться на своих местах и исполнять неуклонно свою работу». В целом версия Дубенского соответствовала содержанию телеграммы Родзянко и Бубликова. То есть и Дубенский не смог ни в чем обвинить Бубликова.
 
Но как же реагировал царь?.. 
В создавшейся ситуации поразительно и необъяснимо выглядела пассивность государя. На каждой станции существовал аппарат связи. Как император Всероссийский, Николай II должен был немедленно признать самочинный «Комитет Государственной Думы» мятежным органом, назначить новый кабинет министров в любом российском городе и объявить любые распоряжения, исходившие от ВКГД, недействительными, потребовав от местных гражданских, военных и полицейских властей прекратить сношения с революционным Петроградом. Соответствующие распоряжения требовалось направить в Ставку, командующим военных округов и губернаторам. Тем самым монарх дезавуировал бы любые заявления Родзянко и Бубликова. Как Верховный Главнокомандующий, Николай II должен был немедленно подчинить всю транспортную сеть империи Ставке, а затем — по должности — возвратиться в центр управления Действующей армией, чтобы возглавить борьбу с мятежной столицей. 
Ничего этого сделано не было — и инертность Николая II позволила ВКГД беспрепятственно действовать дальше. Монарх бездействовал и никак не выражал своего отношения к двусмысленной деятельности Родзянко, в свою очередь, ссылавшегося на отсутствие правительства и сложную ситуацию в Петрограде. Верховный Главнокомандующий не дал Ставке никаких указаний по поводу прозвучавших претензий Государственной Думы на правительственные распоряжения. В итоге непонятное молчание самодержца парализовало всю систему самодержавного управления.  
Здесь возможны два объяснения: либо в условиях государственного кризиса, разразившегося на фоне затянувшейся войны, несчастный государь совершенно потерял здравый смысл и показал свою полную политическую недееспособность, исключавшую его дальнейшее пребывание на русском престоле и в должности Верховного Главнокомандующего, либо он молчаливо согласился с правом Государственной Думы на создание ВКГД — в результате исчезновения правительства Голицына — и в дальнейшем рассчитывал на компромисс с Родзянко, после того как соединится с семьей, а в районе Царского Села сосредоточатся войска генерала Иванова. 
Миролюбивые настроения царя, не желавшего устраивать массовое кровопролитие в Петрограде, позволяют нам считать вторую версию вполне реалистичной. С идеей компромиссного назначение министров по соглашению с Думой монарх примирился еще накануне отъезда из Могилёва. В царском дневнике в записях за 28 февраля — 1 марта (13–14 марта нового стиля) нет ни одного обличительного слова в адрес Родзянко или ВКГД. Но тогда следует подчеркнуть, что Николай II, отказавшись от осуждения и борьбы с ВКГД, фактически первым среди государственных деятелей признал думский Комитет в качестве временного правительства России. Сам император не хотел с ним бороться, но как же тогда могли вести себя его подчиненные, оставшиеся без Высочайших повелений, на которых веками покоилась вся система управления?..
 
Для дальнейшего железнодорожного путешествия Царскосельское направление теперь стало проблематичным. Свитские — генерал-майор Дмитрий Дубенский, командир Собственного Е. И. В. железнодорожного полка генерал-майор Сергей Цабель, Л.-гв. подполковник Георгий фон Таль и другие лица — предложили через Бологое следовать в Псков, в штаб армий Северного фронта генерала Рузского, «где Его Величество спокойно сможет пробыть и определить создавшиеся обстоятельства, и выяснить обстановку». Но судьба семьи для императора оставалась на первом месте, и от свитских он требовал лишь одного, как свидетельствовал Дубенский, «во что бы то ни стало пробираться в Царское Село». Таким образом, предложение о направлении литерных поездов в Псков было высказано не мифическими заговорщиками, а верноподданными членами Свиты Его Величества. 
В Могилёве информацию о положении в Петрограде от своих столичных агентов получали военные представители союзного командования, состоявшие при Ставке Верховного Главнокомандующего: начальник итальянской миссии генерал граф Ромеи Лонгена и начальник французской миссии дивизионный генерал Морис Жанен. Между 16 и 17 часами они получили телеграммы о создании временного правительственного органа во главе с Родзянко; в одном случае он был назван «временным правительством», в другом — «Комитетом из членов Думы». Общие оценки положения в телеграммах не противоречили друг другу: «Революционное движение распространилось на весь город», «Толпа аплодирует проезжающим революционерам и держится спокойно», «Все петроградские войска перешли на сторону мятежников», «Войска производят мало эксцессов, собственность уважается, убивают или разрушают только в виде репрессий или по ошибке». С высокой степенью вероятности можно предположить, что итальянский и французский генералы доложили Алексееву содержание поступивших телеграмм. 
После 20 часов начальник Штаба распорядился передать во фронтовые штабы свою телеграмму № 1815: в штаб армий Юго-Западного фронта она ушла в 20. 22., в штаб армий Западного фронта — в 22. 15, и в штаб армий Северного фронта — в 01. 08. следующих суток. Алексеев писал: 
 
«События в Петрограде, сделавшие революционеров временно хозяевами положения, конечно, известны нашему противнику, быть может, принявшему довольно деятельное участие в подготовке мятежа. Надо допускать, что противник попытается использовать наши внутренние затруднения и проявить активную деятельность на фронте в предположении, что события в Петрограде отразятся на настроении и боевой готовности наших войск. Необходимо иметь это ввиду и ожидать в полной готовности возможные частные атаки противника».  
 
Начальник Штаба Верховного Главнокомандующего не только считал успех петроградских революционеров временным, но и связывал мятеж с участием противника. Через полвека настоящую версию — о «немецком следе» в Февральской революции — предложит читателям британский историк Георгий Катков. Однако на протяжении следующих нескольких часов, в ночь на 14 марта, оценки Алексеевым положения в Петрограде изменились в связи с теми новыми сведениями, которые поступили в Ставку.            
 

(Продолжение следует.)

Примечание:

* Даты указываются по новому стилю.

 

Помочь! – поддержите авторов МПИКЦ «Белое Дело»